ПРО ЛЮБОВЬ РАНЕВСКУЮ

По тексту пьесы «Вишневый сад»

Режиссер – Андрей Любимов.
Художник – Сергей Федоричев.

Действующие лица и исполнители:

• Раневская - Ольга Остроумова-Гутшмидт,
• Лопахин - Александр Орловский,
• Гаев - Михаил Пярн,
• Симеонов-Пищик - засл.арт.РФ Владимир Воробьев,
• Фирс - Анатолий Неронов,
• Яша - Денис Лапега,
• Епиходов - Дмитрий Ефремов,
• Варя - Анна Даркшевич,
• Дуняша - Дарья Лузина,
• Аня - Полина Кондратьева,
• Шарлотта - засл.арт.РФ Галина Виноградова,
• Трофимов - Иван Косичкин,
• Прохожие - Давид Степанян, Александр Иванков.

— • —
Чехов остается для нас одним из бесспорных художественных и моральных авторитетов. После его смерти Л. Н. Толстой сказал: "Достоинство его творчества то, что оно понятно и сродно не только всякому русскому, но и всякому человеку вообще. А это главное". Гениальный исследователь внутреннего мира человека - единственный из русских драматургов, давно ставший своим для зрителей всего мира.

С.Моэм писал в 30-е годы: самые элементарные замечания о современной художественной прозе не могут обойтись без упоминания о русском влиянии, подразумевая прежде всего творчество Чехова. Писательница К.Мэнсфилд называла Чехова своим учителем. О благотворном влиянии Чехова на английскую литературу писал Дж. Голсуорси. О воздействии Чехова на французскую литературу говорили Ж.Веркор, А.Вюрсмер, Ф.Мориак, Э.Триоле. Т.Манн посвятил русскому писателю и его роли в немецкой литературе 20-го века очерк «Слово о Чехове»... «Критики отмечают: заслугой Чехова является то, что он сделал мысль законным аспектом драматургии, то, что он показывает мыслительный процесс как движущий компонент драматического действия. Представить до Чехова, что можно наблюдать, как человек думает на сцене, было непостижимым. За столетие, последовавшее после его пьес, уже трудно себе представить мало-мальски значимую драму, которая не включала бы, так или иначе, процесс мышления» (Джон Фридман).

«Чехова как художника нельзя уже сравнивать с прежними русскими писателями — с Тургеневым, Достоевским или со мною. У Чехова своя собственная форма, как у импрессионистов. Смотришь, как будто человек без всякого разбора мажет красками, какие попадаются ему под руку, и никакого отношения между собой эти мазки не имеют. Но отойдешь на некоторое расстояние, посмотришь, и в общем получается цельное впечатление», - писал Л. Толстой.

Пронзительный, провидческий «Вишневый сад» - последняя пьеса Антона Павловича Чехова, написанная в 1903 году и уже в январе 1904-го поставленная в Московском Художественном театре. С тех пор «Вишневый сад» ставили тысячи раз – в России, Германии, Англии, Франции, США, Японии. Сотни трактовок, десятки исследовательских работ, множество экранизаций...

Есть даже такое: в фильме «Криминальная фишка от Генри» (2011) главный герой в исполнении Киану Ривза решает ограбить банк, пробравшись туда через древний туннель, вход в который находится в театре за банком. В это время в театре готовятся к постановке «Вишнёвого сада», и главный герой устраивается там играть Лопахина, чтобы иметь доступ к гримёрке, за стеной которой находится вход в туннель.

«Нигде не было в России садов сплошь вишневых: в помещичьих садах бывали только части садов, и ничего не было и нет в вишневых деревьях, совсем некрасивых, корявых, с мелкой листвой, с мелкими цветочками в пору цветения», - писал Иван Бунин. Может быть, с точки зрения сугубо бытовой он и был прав (хотя и это оспаривается), но гораздо весомее то, что вишня издревле считалась сакральным деревом и у славян (вишневые деревья часто высаживали на кладбищах, словно символическую дорогу в рай; по преданию, вишневая ветка была также предшественницей рождественской ели) – и в Японии, где традиция праздника ханами (любования цветущей вишней) уходит в далёкое прошлое, в начало нашей эры, где цветы вишни означают быстротечность и хрупкость жизни, уходящую красоту, любовь и юность. Вишневый сад Чехова, имеющий прообразом сад райский, - это вместилище прошлого, символ непостоянства бытия, рождающий «ощущение бренности времени, тленности жизни и вместе с тем поразительной красоты, которую эта тленность только умножает и увеличивает» (А. Бартошевич).

Чехов писал «Вишневый сад», умирая от туберкулеза (а туберкулез медики называют «веселой болезнью», обостряющей ощущение окружающего и дающей необыкновенную ясность ума), и настаивал, что создал комедию – но на спектаклях Станиславского, Эфроса, Стрелера, Брука, Някрошюса зрители рыдали … Критика неоднократно обвиняла героев в эгоистичности, безволии и «дряблости» - но их обаяние по-прежнему не знает убыли и тлена...

О своей эпохе безвременья, в которой отсутствовала общая идея, Чехов писал: «У нас нет ни ближайших, ни отдаленных целей, и в нашей душе хоть шаром покати. Политики у нас нет, в революцию мы не верим, бога нет, привидений не боимся, а я лично даже смерти и слепоты не боюсь... Не я виноват в своей болезни, и не мне лечить себя, ибо болезнь сия, надо полагать, имеет свои скрытые от нас хорошие цели и послана недаром...». Но важнейшие проблемы, не имеющие однозначного решения, - взаимосвязь поколений, ответственность каждого человека за изменения, происходящие в обществе, за судьбу России – не только наше прошлое, но и реальность сегодняшнего дня. И «Вишневый сад», весь на полутонах и недоговоренности, с его настроением, созданным взаимодействием многих поэтических микровеличин, с диалогами, в которых важен не предметный смысл, а жизненное самочувствие, с ощущением напряженного ожидания, прислушивания к подземному гулу грядущих потрясений, с его симфоническим построением и ведущим мотивом одиночества, непонимания, растерянности; новаторский по форме и жанру, по мироощущению, - был и остается, как и все творчество гения, энциклопедией духовных исканий – и не только своего времени, но и времени настоящего.

Андрей Любимов назвал свой спектакль по тексту «Вишневого сада» – «Про Любовь Раневскую».

В разные годы в роли Раневской блистали великие актрисы: Ольга Книппер-Чехова, Алла Тарасова, Татьяна Лаврова, Алиса Фрейндлих, Людмила Максакова, Алла Демидова... Сценический костюм Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой в роли Раневской - платье из шелка, отделанное бархатной лентой лилового цвета с воротом из белых кружев – до сих пор хранится в Музее МХАТ.

Алла Демидова в своей книге «Тени зазеркалья» рассказывает о том, как ставил "Вишневый сад" Анатолий Эфрос, - о Высоцком в роли Лопахина, о Золотухине в роли Пети Трофимова, размышляет о пьесе Чехова как комедии абсурда, о самом писателе, фактически написавшем историю болезни и гибели сада как историю болезни и гибели человека. «Во всех поступках героев есть что-то детское, инфантильное, - пишет актриса.- Как если бы дети играли на заминированном поле, а среди них ходит взрослый разумный человек и остерегает их: «Осторожно! Здесь заминировано!» Они пугаются, затихают, а потом опять начинают играть, вовлекая и его в свои игры... Как если бы больному, у которого смертельная болезнь (а он о ней, конечно, догадывается), здоровый, ничего не знающий человек, говорит, что надо просто покрасить волосы в зеленый цвет, - тогда «как рукой снимет».

Раневская – центр спектакля. «Умна, очень добра, рассеянна», - писал жене, первой исполнительнице этой роли, автор. И продолжал: «Я никогда не хотел сделать Раневскую угомонившейся. Угомонить такую женщину может только одна смерть». Можно предположить, что «угомониться» для нее значит - отказаться от смысла ее существования, то есть от любви. Но пока она жива - это невозможно. Думается, неслучайно и имя для нее выбрано именно такое – Любовь… Да еще и Раневская – может быть, от глагола «ранить»? Раненая любовью? «Эфемерна и одновременно несгибаема», в этом океане внутренних драм с их бесчисленными подводными течениями она – пусть ненадежный, пусть даже призрачный, но такой прекрасный остров, к которому стремятся прибиться все более слабые и даже относительно более сильные, чем она. "Лев Толстой где-то записал, что, может, в жизни и не было тех удивительных женщин, чьи портреты написал Тургенев, но впоследствии Толстой сам наблюдал тургеневских женщин в жизни. Может быть, до Чехова и не было таких Раневских, но потом они появились", - отметила Демидова в записной книжке. Актриса признавалась, что и сама потом в жизни «стала напоминать мою Раневскую". Алле Демидовой также принадлежит интереснейшее наблюдение: «Урок, идея, которую мы должны извлечь из пьесы, в конечном итоге преподносится пересекающими и дополняющими друг друга судьбами и истинами. Это как в живописи: где-то я читала, что портрет нужно писать, дифференцируя душевное состояние: одному глазу дается противоположное выражение, чем другому, что, в свою очередь, не соответствует выражению губ и т. д. Но эти различия должны гармонически сочетаться друг с другом. И тогда портрет передаст не просто застывшее в нем душевное настроение, а историю души, ее жизнь... Может быть, моя Раневская при такой дифференциации - «нос» или «глаза» спектакля?»

По словам замечательного литературоведа А. П. Скафтымова, «у всех лиц пьесы имеется внутри что-то эмоционально дорогое, и у всех оно показано Чеховым одинаково недоступным для всех окружающих». Но в совокупном портрете персонажей спектакля «АпАРТе» – если собрать их черты в один общий лик – Раневская безусловно «глаза», а значит – душа.

Ольга Остроумова в роли Раневской – живое воплощение пронзительной ахматовской строчки: «И загадочных древних ликов На меня поглядели очи...»… Трагически стильная, словно королева на плахе, с летящей походкой, с гибкими движениями, напоминающими грацию вишневых веток, с невесомым французским шармом и нервными интонациями, в которых радость, восторг и отчаяние – примерно одно и то же... Ее появление рождает вихрь ассоциаций – от хрупкой Эдит Пиаф до Суриковской боярыни Морозовой с ее особым, скрытым героизмом, невидимым и истинно по-русски не страшащимся смерти.

«Слезоточивая, эгоистичная, дряблая, паразит»? (определения Горького); «дворянская клушка»? (Короленко); мотивы поведения Раневской - неискренни, ее поступки – неблаговидны, ее трагедия - только пародия»? (критик Ермилов). «А Чехов всё-таки затушевал её, окружив каким-то чувствительным облаком”, - недоумевал далее Короленко. Это «облако» - ее способность любить. Любить той любовью, которая долготерпит, милосердствует, не завидует, не ищет своего, отдает и жертвует собой... Что мне делать, он болен, он одинок, несчастлив, а кто там поглядит за ним, кто удержит его от ошибок, кто даст ему вовремя лекарства? И что ж тут скрывать или молчать, я люблю его, это ясно, - говорит Раневская, и каждый в спектакле проходит свою проверку – на эту способность любить.

И с первых же мгновений ясно, почему саму Раневскую так истово, до поклонения любят все, кто ее окружает – и Лопахин, чью «тонкую, нежную душу» она когда-то угадала, и затравленная Варя, и самовлюбленный Гаев, и трогательный, таинственно, щемяще-трогательный Симеонов-Пищик... Потому что любовь – как пишет Марина Бройде в статье «В защиту Любови Андреевны» - в какую бы внешнюю форму она ни была заключена, чиста изначально, неподсудна и в реабилитации не нуждается.

«Про Любовь Раневскую» - значит про Любовь.

Благодаря ей за внешне-бытовыми эпизодами и деталями проявляется присутствие непрерывного внутреннего интимно-лирического потока и именно ее усилиями этот эмоциональный поток становится главенствующим, затягивающим, ощутимым для зрителя. Дом, сад – пронизаны ее воспоминаниями, ее страстью, кажется, что и «вся атмосфера в доме – производное от её духа и настроения, своего рода ореол вокруг личности героини» (определение М.Бройде)... Она собиратель и ценитель того эмоционально дорогого, что есть в каждом из окружающих, она – эпицентр ускользающей красоты...Ее же выбор определит и судьбу поместья, и будущее его обитателей.

Всех безумно жалко: и Лопахина, который, купив самое прекрасное имение на свете, почти поверил, что он король - но его королева ускользает от него – пусть даже на плаху; и горе-ницшеанца Петю («Выше любви к ближнему стоит любовь к дальнему и будущему» - Фридрих Ницше) с его калошами, и Аню с книгами... И Шарлотту, гувернантку без детей, возраста, национальности и почти без пола, застрявшую, как в черной дыре, в своем незнании прошлого; и беззащитного Симеонова-Пищика, и Фирса, хранителя нестерпимой ностальгии по детству, чистоте, защищенности – всех их, временами отчетливо смахивающих на клоунов Феллини, у которых в душе есть эмоционально дорогое, недоступное никому. Все эти ипостаси русской души, что верны себе до конца. Любить, прощать, терпеть и жертвовать собой, смеяться сквозь слезы, навеки терять и уходить в небеса – это так по-русски... И так по-человечески.

«Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами...», - говорит Лопахин. Они не великаны, нет. Они беспомощные обитатели хрупкого ковчега, с наспех собранными милыми сердцу вещицами и призрачно-кисейным парусом-экраном, на котором гримасничают их изображения – портреты грустных клоунов, так и не ставших великими. И потому Париж сжимается до размеров маленького воздушного шарика, спрятанного в чемодане у Ани, а имение, прекрасней которого ничего нет на свете, - до макета с крошечными деревцами, со всех сторон окруженными, как капканом, железнодорожными рельсами, макета, повешенного на стену как стрелковая мишень.

Сам Чехов говорил о смысле своих пьес так: «Вот вы говорите, что плакали на моих пьесах... Да и не вы один... А ведь я не для этого их написал. Я хотел другое... Я хотел только честно сказать людям: “Посмотрите на себя, посмотрите, как вы все плохо и скучно живете!..”». Но он же говорил и следующее: «Наша бедность и недоделанность жизни - явление преходящее. Культура у нас еще очень молода». Он был великим оптимистом.

Продолжительность спектакля 2 часа 30 минут с одним антрактом.

Фотографии

‹‹ назад к репертуару